ЧЕЛОВЕК И АЛГОРИТМ

Мы расшатали ваши умственные фильтры, и в результате появился ответ. Метод сра­ботал, он будет действенным всегда. Все, что необходимо сделать,—это избавиться от лишнего груза предрассудков, от окаме­невшего мусора в голове, изменить произ­вольную настройку ваших умственных фильтров в отношении других вещей, кото­рые вам всегда хотелось сделать, и тогда удастся найти нужный ответ на любую про­блему, какую вы только пожелаете иссле­довать.

Р. Джоунс

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ БАРЬЕРЫ

На одном из семинаров по теории изобретательства слушателям была предложена такая задача:

«Допустим, 300 электронов должны были несколькими группами перейти с одного энергети­ческого уровня на другой. Но квантовый переход совершился числом групп на две меньшим, поэтому в каждую группу вошло на 5 электронов больше. Каково число электронных групп? Эта сложная проблема до сих пор не решена».

Слушатели — высококвалифицированные инженеры — заявили, что они не берутся решать эту задачу:

— Тут квантовая физика, а мы — производственники. Раз другим не удалось, нам подавно не удастся... Тогда я взял сборник задач по алгебре и прочитал текст задачи:

«Для отправки 300 пионеров в лагерь было заказано несколько автобусов, но так как к назначенному сроку два автобуса не прибыли, то в каждый автобус посадили на 5 пионеров больше, чем предполагалось. Сколько автобусов было заказано?»

Задача была решена мгновенно...

Изобретательская задача почти всегда имеет устра­шающую окраску. В любой математической задаче есть более или менее явственный подтекст: «Меня вполне можно решить. Такие задачи уже неоднократно реша­лись». Если математическая задача «не поддается», ни у кого не возникает мысли, что она вообще не решается. В задаче изобретательской подтекст совсем иной: «Меня уже пытались решать, да не вышло! Не зря умные люди считают, что тут ничего не поделаешь...»

В журнале «Изобретатель и рационализатор» была опубликована статья, рассказывающая о проблеме раз­грузки смерзшихся грузов. Автор статьи так представлял читателям эту проблему:

«Одна из этих вековечных трудностей, вот уже много лет досаждавшая шахтерам и металлургам, железнодо­рожникам и коксохимикам,— разгрузка смерзающихся грузов. От нее зависит иногда «жизнь и смерть» целых предприятий...»

Далее шло описание предложений, не нашедших при­менения («Меня уже пытались решать, да не вышло!»), и заканчивалась статья так:

«Стремительно летит быстротекущее время. Раскры­ваются загадочные тайны атомного ядра, чуткие уши ра­диотелескопов внимают шепоту далеких галактик... А пока руду выгружают по-старому, всем миром навалива­ясь на нее с ломами и кирками».

С самого начала изобретатель предупрежден, что пе­ред ним «одна из вековечных трудностей». Еще не изло­жена задача, еще ничего конкретного не сказано, а изоб­ретателя всячески пугают. Ведь не всякий отважится взяться за устранение «вековечной трудности», да еще такой, которая не поддается даже тогда, когда «раскрыва­ются загадочные тайны атомного ядра» и «чуткие уши радиотелескопов внимают шепоту далеких галактик»!

Проблема разгрузки смерзшихся грузов действитель­но «вековечная». Однако «вековечная» не обязательно значит трудная. Случается, конечно, что длительное время проблему не удается решить, несмотря на многочислен­ные и правильно ведущиеся атаки. Но такие случаи чрез­вычайно редки. Производство выдвигает лишь те задачи, для решения которых уже имеются условия. Маркс пи­сал: «...человечество ставит себе всегда только такие за­дачи, которые оно может разрешить, так как при бли­жайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама за­дача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже существуют или, по крайней мере, нахо­дятся в процессе становления».

Если в течение длительного времени задача остается нерешенной, то это значит, что само направление поис­ков выбрано неверно. В этом случае даже легкая задача вполне может стать «вековечной». Так, например, было с менисковым телескопом. Его могли изобрести, как под­черкивает Д. Д. Максутов, современники Декарта и Ньютона, а сделано изобретение было только в эпоху, когда. «чуткие уши радиотелескопов внимают шепоту далеких галактик»...

Чем «вековечное» задача, тем она обычно легче ре­шается. В самом деле, когда задача появилась, уже были или создавались условия для ее решения. Каждая неудач­ная попытка решения уменьшала степень неопределен­ности задачи, сужала поле поисков. Шло время, степень трудности решения задачи уменьшалась, а арсенал тех­ники непрерывно обогащался. Значит, изменилось соот­ношение сил: сама задача становилась легче, а средства ее решения росли, крепли. За редчайшим исключением, в технике нет задач, которые вообще (даже и будущем) не удалось бы решить. Невозможно нарушить основные законы природы — законы сохранения и законы диалек­тики, остальное если и невозможно, то лишь временно.

* * *

«Все, что человек способен представить в своем вооб­ражении, другие сумеют претворить в жизнь» — эти сло­ва принадлежат Жюлю Верну. Действительно, история научной фантастики даст яркие примеры превращения «невозможного» в «возможное».

В целом получается такая картина:

	Общее количество фантастических идей	Судьба фантастических идей
		Сбылось или обязательно сбудется в ближайшее время		Подтверди­лась принци­пиальная осуществи­мость		Оказались ошибочными или неосу­ществимыми
		Кол-во	%	Кол-во	%	Кол-во	%
Ж. Верн Г. Уэллс А. Беляев	108 86 50	64 57 21	59 66 42	34 20 26	32 23 52	10 9 3	9 11 6

Столетняя история научной фантастики свидетельст­вует: у смелых идей большая вероятность осуществления, чем у идей осторожных.

Придуманный Ж. Верном артиллерийский способ запуска космических снарядов считался классическим при­мером «невозможного». И все-таки молодой ученый из университета в Монреале Джеральд Гоулл объявил о возможности использовать пушку для космических ис­следований.

По сравнению с достижениями ракетной космонавти­ки — запуском многотонных спутников, выходом челове­ка в открытый космос, полетами на Луну—стрельба из жюльверновской пушки выглядит, конечно, не слишком внушительно. Однако у «пушечной космонавтики» непло­хие перспективы: ведь на один пилотируемый аппарат приходятся десятки беспилотных, которые проще и эф­фективнее запускать жюльверновским способом.

В печати появилось сообщение, что группа американ­ских специалистов совместно с канадскими инженерами занялась разработкой проекта «Харп». Этим проектом предусматривается использовать для зондирования ат­мосферы артиллерийские орудия с диаметром ствола 127, 178 и 406 мм.

Закончено проектирование орудия с длиной ствола около 150 м. Вес его—3 тыс. т, диаметр ствола—814мм. По расчетам разработчиков, с помощью этого орудия можно будет посылать контейнеры с аппаратурой весом около 7,5 т на высоту нескольких сот километров или вы­водить на орбиту вокруг Земли спутник весом 0,5 т. Сто­имость вывода спутника составит всего 50 тыс. долларов, включая стоимость самого спутника.

Словом, если бы идею Ж. Верна не считали заведомо неосуществимой, то, возможно, еще в 20-е годы удалось бы вывести на орбиту искусственные спутники весом в несколько десятков килограммов...

Тут стоит напомнить, что и ракетные космические ко­рабли могли бы появиться несколько раньше. Но не без оснований выдающийся советский исследователь Юрий Васильевич Кондратюк писал в 1928 году: «Перебирая в уме удивительные достижения науки и техники послед­них лет, невольно задаваясь вопросом, почему не решена на практике до сих пор задача межпланетных сообще­ний... приходишь к выводу: от недостатка дерзости и ини­циативы...»

Недостаток дерзости и инициативы задержал и появ­ление квантовых генераторов. Идея направленного теп­лового луча была высказана Г. Уэллсом в 1898 году. 21 год спустя А. Эйнштейн дал теоретическое обоснова­ние физических процессов, делающих возможным созда­ние квантовых генераторов. Лазеры, по мнению Ч. Таун-са, могли появиться в конце 20-х годов. В 1951 году советский ученый В. Фабрикант подал заявку на кванто­вый генератор и... получил отказ: экспертиза сочла идею изобретения неосуществимой. Впоследствии экспертам пришлось пересмотреть это решение: изобретатель полу­чил авторское свидетельство...

Близка к осуществлению и «невероятная» идея Але­ксандра Беляева о человеке-амфибии. Любопытно про­следить, как постепенно менялась оценка этой идеи. Вот три высказывания, опубликованные в разное время од­ним и тем же человеком — инженером, автором несколь­ких изобретений.

1958 год: «...не люди-амфибии, а люди, вооруженные аппаратами для подводных спусков и плаваний, освоят неизведанные глубины».

1965 год: «Амфибий еще нет, может быть, их и не бу­дет...»

1967 год: «Сейчас человек пробует без акваланга опу­скаться на большие глубины, дышать под водой, как ды­шат киты. И не появятся ли когда-нибудь созданные с участием химии, техники и медицины настоящие Ихтиандры? Море покорится этим людям, для которых воздух и вода станут одинаково привычными стихиями».

Меньше чем за десятилетие в корне изменилась оцен­ка «невероятной» идеи! Теперь эта оценка значительно ближе к истине.

Нерешимых задач нет, но тем не менее история изо­бретения чаще всего начинается с того, что кто-то гово­рит: «Невозможно!»

Нет ни одного сколько-нибудь значительного изобре­тения, по поводу которого в свое время не было бы ска­зано «невозможно».

Причины, заставляющие говорить «невозможно», и до­казательства невозможности бывают самые различные. Иногда действует простое невежество. Так, в 20-х годах прошлого столетия, когда уже были построены десятки паровозов, влиятельный английский журнал «Куортерли Ревыо» утверждал: «Нет ничего более смешного и глупо­го, чем обещание построить паровоз, который двигался бы в два раза быстрее почтовой кареты. Так же малове­роятно, впрочем, что англичане, доверят свою жизнь та­кой машине, как и то, что они дадут себя добровольно взорвать на ракете».

Вскоре паровоз Стефенсона «Ракета» провел пассажирский состав со скоростью около сорока километров в час...

Когда изобретатель телефона Грэхэм Белл начал про­дажу своих аппаратов, одна из американских газет по­требовала, чтобы полиция положила конец «шарлатан­скому выманиванию денег из карманов доверчивой пуб­лики». Газета заявила: «Утверждение, что человеческий голос можно передать по обычному металлическому про­воду с одного на другое место, является в высшей степе­ни смешным...»

И все-таки невежество не главная причина, заставля­ющая говорить «невозможно». Чаще всего это говорят люди, которых никак нельзя заподозрить в невежестве. В воспоминаниях О. Пикара, изобретателя стратостата и батискафа, есть такие строки: «Специалисты того вре­мени находили мои предложения неосуществимыми. То, что теперь для нас элементарно, тогда казалось утопией. Единственным возражением, которое выдвигали против меня, было: «все это до сих пор не существует». Как мно­го раз приходилось мне слышать соображения такого рода...»

* * *

Что же побуждает знающего и вообще нисколько не консервативного человека не верить в новое?

Вот характерный пример. Несколько лет назад один из крупных специалистов по автомобилестроению писал: «Допустим, нужно определить диаметр колеса будущего автомобиля. Уже известно, что из года в год наблюдает­ся сокращение диаметра: взяв колеса разных автомоби­лей за 50 лет, можно увидеть, что уменьшение их стано­вится все менее заметным: приближается момент, когда оно и вовсе остановится. Однако был короткий период, в течение которого диаметр колеса резко сократился; если ограничиться изучением только этого периода, можно прийти к неправильному выводу: диаметр колеса че­рез 20 лет дойдет до нуля!»

Внимательно проследите за ходом этого рассуждения. Исходная мысль абсолютно правильная: диаметр авто­мобильных колес из года в год уменьшается, и, зная эту тенденцию, можно заглянуть в будущее. Далее идет ло­гический вывод: наступит момент, когда машина вообще лишится колес. Тут-то и появляется «невозможно». Во-первых, как так — автомобиль без колес, ведь «это до сих пор не существует!» Во-вторых, уменьшение диаметра колес становится все менее заметным. Значит, «невоз­можно»...

Попробуем, однако, разобраться в этих доводах.

Действительно, бесколесных автомобилей раньше не было. И мы к этому настолько привыкли, что трудно представить себе автомобиль, висящий над дорогой «без ничего». Но это еще не основание для категорического «невозможно». Просто мы не знаем, как это осуществить, хотя вообще очень заманчиво избавиться от колёс. Ведь они играют чисто служебную роль. Следовательно, стремление к уменьшению диаметра колес—тенденция отнюдь не случайная, и нельзя ожидать, что она сойдет на нет. Правда, колеса ниже какого-то предела практи­чески не могут уменьшаться сам принцип, заложенный в конструкции колесного автомобиля, вступает в противо­речие с тенденциями автомобилестроения.

История техники знает множество случаев, когда та или иная конструкция «не хотела» продолжать разви­ваться. Исход всегда был один — от такой конструкции отказывались. И если колеса автомобиля тоже пришли в противоречие прогрессивной технической тенден­ции, значит, пора подумать о бесколесном автомобиле.

Вывод этот полностью подтверждается практикой. Диаметр колеса, как это ни казалось невероятным, до­шел до нуля: появились автомобили на воздушной по­душке.

В развитии техники сочетаются два пути — эволюци­онный (в пределах одного уровня) и революционный (пе­реход с одного уровня на другой). Схематически это раз­витие можно представить в виде ломаной линия с боль­шим числом поворотов. Узкий специалист хорошо видит направление одного отрезка. Думая о будущем, он склонен видеть это будущее развитием настоящего, он как бы мысленно продолжает конечный отрезок линии. Понимая ограниченность существующих технических средств, спе­циалист отчетливо видит нерешимые задачи, стену, в которую упирается мысленное продолжение данного отрез­ка. Но диалектика развития техники такова, что «нере­шимые» задачи решаются «в обход» — принципиально новыми техническими средствами. И вот этого некоторые специалисты не понимают: трудности, неодолимые изве­стными ныне технике средствами, они считают неодоли­мыми вообще.

«Невозможно» потому и возникает, что, не зная, как это произойдет, заранее говорят, что этого вообще не мо­жет быть. А надо сказать: будет, хотя пока неизвестно, как именно.

Изобретатель должен как бы перешагнуть через сло­во «невозможно», забыть на время о нем. Уже одного это­го порой достаточно, чтобы почти автоматически прийти к новой технической идее. Конечно, может случиться так, что путь к решению окажется долгим и трудным. Но ведь и самый длинный путь начинается с первого шага.

Теоретически все очень просто: нужно не бояться сло­ва «невозможно». Практически смелость вырабатывает­ся постепенно, в процессе решения, задач, кажущихся нерешимыми.

Вспомним, например, задачу о намотке проволоки на ферритовое колечко. Задача эта решалась на семинаре в Институте математики СО АН СССР. Анализ привел к выводу, что в задаче содержится противоречие ти­па «производительность—точность». В самом деле, намотку приходится вести вручную, и если мы захо­тим ускорить темпы, то неизбежно проиграем в качестве, то есть в точности намотки: витки лягут как попало. По таблице противоречию типа «производительность — точность» соответствуют приемы 1, 10, 13, 31. При­ем 1 — «Дробление» — исключается по условиям за­дачи. Разрезать колечко нельзя. Прием 10—«Предвари­тельное исполнение»—тоже исключается: нельзя произвести намотку до изготовления (или в процессе изготов­ления) ферритового колечка. Принцип 13—«Наоборот». Не наматывать проволоку, а разматывать? Не годится. Принцип 31 —«Использование магнитов и электромагни­тов». Не подходит.

Затем последовал такой диалог между руководителем семинара (Р) и участником (У), решавшим задачу:

У: Может быть, я не так определил противоречие?

Р: Хорошо, попробуйте по-другому.

У: Можно сказать так: чем меньше диаметр колечка, тем ниже производительность. Противоречие типа «дли­на—производительность». Таблица диет приемы 13, 28. Или «длина—скорость». Приемы 13, 14, 34.

Р: Так что же?

У (нерешительно): Судя по таблице, надо использо­вать прием 13. То есть принцип «Наоборот». Но это не­возможно.

Р: Почему?

У: Нам надо наматывать проволоку, а «Наоборот» оз­начало бы в данном случае разматывать. Чтобы разматывать, нужны лишние витки, а откуда они возьмутся?

Р: Вот вы и подумайте, как получить лишние витки.

У: Без намотки? Но это невозможно.

Р: Пожалуйста, все-таки подумайте. А вдруг это пред­рассветный эффект? Вам надо, чтобы на ферритовом сер­дечнике были лишние витки. Как это сделать?

У: Если намотка исключается... Нет, не знаю.

Р: Подумайте. Представьте себе тороид с лишними витками.

У: Ну, это легко.

Р: И как он выглядит?

У: Ферритовое колечко, обмотанное проволокой. Я хочу сказать, с избытком обмотанное проволокой.

Р: Что значит—с избытком? Попытайтесь это пред­ставить зрительно.

У: С избытком—значит много витков. Прямо виток к витку. Без промежутков. Или даже так: все колечко по­крыто тонким слоем металла. Получается как бы беско­нечно большое число витков.

Р: Видите, как хорошо; оказывается, бесконечно боль­шое число витков можно намотать без всякой намотки.., Теперь остается только убрать лишние витки.

У: Спиральная нарезка...

Р (не без ехидства): А разве это возможно? У: Конечно. Собственно, могут быть самые различные, не только механические способы. Ведь мы теперь снима­ем металл, делаем «пустые» витки по тонкому слою ме­талла. Это намного проще, чем наматывать проволоку. Можно покрыть колечко еще при изготовлении тонким слоем фоточувствительной пленки, а затем спроециро­вать (сверху и снизу) оптическое изображение витков.

Р: Значит, годятся и прием 10 («Предварительное ис­полнение»), и прием 28 («Замена механической схемы оп­тической»).

У: Пожалуй. Но «Наоборот» подходит точнее. Прямо типичный случай, когда надо сделать обратное...

Вы начали решать задачу. Первый шаг еще не сделан, и вам кажется, что все впереди. Вы считаете, что можете пойти по любому направлению. Но это заблуждение! Даже в том случае, если вы «очистили» условия задачи от явной тенденциозности, инерция заставит вас двигаться в направлении, предопределенном не явной (но существую­щей) тенденциозностью задачи.

Задача ставится в известных уже терминах. И этитермины отнюдь не остаются нейтральными, они стремят­ся сохранить присущее им содержание. Изобретение же состоит в том, чтобы придать старым терминам или их со­вокупности новое содержание.

Инерцией, присущей технической терминологии, преж­де всего и объясняется инерция мышления. Изобретатель «думает словами», и эти слова — неощутимо для изобре­тателя! — подталкивают его в определенном направле­нии. Чаще всего в направлении уже известных техниче­ских идей, для которых и была создана терминология. Не случайно Ф. Энгельс говорил: «В науке каждая новая точка зрения влечет за собой революцию в ее техниче­ских терминах».

Вспомним хотя бы задачу о намотке. С самого начала формулировка задачи навязывала изобретателю опреде­ленное направление поисков. Нужно наматывать про­волоку, говорилось в условиях задачи. Но почему наматывать? Только в силу инерции терминологии: ранее известные способы основывались именно на намотке, и вот новая задача была сформулирована в старых терми­нах. Между тем не нужна намотка сама по себе, надо иметь колечко со спиралью. Зачем же заранее усложнять задачу, вводя дополнительное требование —получить колечко со спиралью обязательно путем намотки?..

Конечно, если бы вопрос был поставлен так с самого начала, мы сказали бы: нет, намотка не обязательна, нужно только иметь колечко со спиралью... Беда, однако, в том, что опасная тенденциозность терминов становится видимой лишь после решения задачи. В начале же все кажется естественным: надо наматывать—что же еще?

На одном из семинаров была рассмотрена задача о переброске нефтепровода через ущелье. По условиям за­дачи устройство опор или подвески исключалось. Обычно в таких случаях изгибают нефтепровод в виде арки (об­ращенной выпуклостью вверх или—при больших проле­тах—вниз). Но в задаче было сказано: трубопровод не­обходимо перебросить без прогибов.

Решение получилось тривиальное: «Нужно увеличить площадь поперечного сечения трубы».

В следующий раз та же задача формулировалась ина­че: «Нефтепровод необходимо перебросить «без ничего» и «без прогибов». Таким образом, заменено было .одно лишь слово: вместо «трубопровод» в задаче теперь, гово­рилось «нефтепровод».

На этот раз среди решений оказалось и такое: «Проч­ность зависит от площади и формы поперечного сечения нефтепровода. Площадь менять нельзя по условию зада­чи (проигрыш в весе). Остается менять форму попереч­ного сечения. Пусть это будет полый двутавр. Тогда при том же расходе металла на единицу длины несущая способность нефтепровода повысится. Но такая форма сложнее в изготовлении. Однако двутавр (на этом участ­ке) можно составить из двух труб (меньшего диаметра, чем основной трубопровод), расположенных одна над другой и соединенных вертикальными связями».

Вот к каким результатам привела замена одного толь­ко термина на более общий!

В первом случае в условиях задачи присутствовало слово «труба». И хотя нефтепровод не обязательно дол­жен иметь в поперечном сечении форму трубы, но инер­ция мысли такова, что «сойти с рельсов» трудно, а они ведут в направлении малоперспективном. Как только слово «труба» исчезло из условий задачи, инерция мышления была погашена. В поле зрения сравнительно легко попала простая, но в данном случае новая мысль: неф­тепровод не обязательно должен быть трубой.

Изобретателю необходимо учитывать стремление тер­минологии направлять мысль по привычному руслу. Нуж­но вести самоконтроль на всех стадиях АРИЗ: следить, чтобы в рассуждение не «просочились» специальные тер­мины. Формулировки, соответствующие каждому шагу, должны быть предельно просты и свободны от техничес­кой терминологии.

Практика решения многочисленных задач на семина­рах показывает, что лучшие результаты получаются при использовании не специальных терминов, а самых обыч­ных слов. Потом, когда новая идея уже найдена, можно (и нужно) вновь вернуться к точной терминологии.

* * *

Давно подмечено, что многие изобретения были сде­ланы в три этапа. Сначала изобретатель напряженно и безуспешно ищет решение. Затем, так и не решив задачу, перестает о ней думать. Проходит некоторое время, и вдруг как бы срабатывает некий механизм замедленного действия: «само собой» приходит требуемое решение. Вот, например, что говорил об этом Гельмгольц:

«Каждый раз приходилось сперва всячески перевора­чивать свою задачу на все лады, так что все ее изгибы и сплетения залегали прочно в голове и могли быть снова пройдены наизусть, без помощи письма. Дойти до этого обыкновенно невозможно без долгой предварительной работы. Затем, когда прошло наступившее утомление, требовался часок полной телесной свежести и чувства спокойного благосостояния — и только тогда приходили хорошие идеи. Часто они являлись утром, при пробужде­нии, как замечал Гаусс (он установил закон индукции утром, перед вставанием)».

Можно привести еще один типичный пример. Извест­ный русский бактериолог С. Н. Виноградский долгое вре­мя пытался разобраться в физиологии тогда еще не изу­ченных серобактерий. «Я научился,— пишет С. Н. Вино­градский,—пичкать их сероводородом, наблюдать, как быстро они наполняются серой и как затем, без сероводо­рода, сера эта быстро исчезает». Однако открыть меха­низм работы серобактерий долгое время не удавалось. «Вопрос не двигался с места. Ощущалось некоторое утомление им, и вот, ради отдыха, я стал больше сидеть в химической лаборатории, где занимался весьма скромны­ми аналитическими упражнениями. Шел оттуда как-то домой, к обеду, и, дойдя до набережной, вспомнил серо­водородную воду, которая, оставленная в стаканчике на столе, помутнела от выделившейся серы, а потом по­светлела от окисления этой серы. И в этот момент, точно подсказанная этим банальным фактом, вдруг выпукло и ярко загорелась в голове мысль: бактерии мои сжигают серу в серную кислоту; затем сразу развернулась в голо­ве вся их физиология. Дальше пошло как по маслу, ив несколько дней работа была закруглена».

Три фазы изобретательского творчества («поиск— выжидание—озарение») проявляются очень отчетливо. Это едва ли не единственная особенность творчества, ко­торую можно часто наблюдать со стороны. Не случайно поэтому трехфазность служит (явно или неявно) исход­ной точкой для тех «объяснений» творчества, которые легко сводят весь процесс к чему-то одному. Обычно вы­деляют только последнюю фазу: «вдруг» появляется идея. Другие, наоборот, видят только первую фазу: «Надо ис­кать, пытаться, пробовать...» Наконец, есть еще одно «объяснение» — оно делает упор на вторую фазу: «Надо наблюдать, всматриваться в окружающее, постоянно дер­жать в мыслях задачу—что-нибудь послужит толчком, подскажет решение...»

Теперь, выяснив, как возникает инерция мышления, мы можем объективно разобраться в механике творче­ского процесса.

Задача ставится в терминах, обладающих инерцией и скрыто подталкивающих мысль в направлении, противо­положном тому, где лежат новые идеи. Именно поэтому первая фаза творческого процесса (если он ведется бес­системно) обычно не приводит к решению задачи.

Изобразим условие задачи так:

А ↔ Б ↔ В ↔ Г

Каждая буква может обозначать, например, часть ма­шины, а стрелки между буквами символически указыва­ют на существующую между этими частями связь.

В результате первой фазы творческого процесса ис­ходная формула еще не разрушается. Связи между ча­стями машины лишь слегка ослабляются, расшатыва­ются. Условно это можно записать так:

А ↔ Б ↔ В ↔ Г

Наступает вторая фаза. Человек почти не думает о за­даче. Но тут проявляется положительная роль инерция мышления. По инерции расшатанные связи между частя­ми продолжают ослабляться и постепенно совсем рвутся:

А Б В Г

Теперь изобретатель может легко переставлять части, менять характер связи между ними и т. д. В результате (без особого труда) возникает новая формула машины

В ↔ А ↔ Г ↔ Б

Если изобретатель работает бессистемно, ему нужно много времени на разрыв привычных «связей». АРИЗ де­лает процесс разрыва осознанным и планомерным.